Эмиль Золя. Труд - V
130 >
Лука лег и потушил свет; он устал телом и душою и надеялся, что крепкий
сон избавит его наконец от лихорадочного волнения. В обширной комнате было
темно и тихо; несмотря на это, молодой человек не мог сомкнуть глаз:
мучительная бессонница жгла его, он весь был во власти одной упорной,
гложущей мысли.
В его воображении вновь и вновь возникала Жозина, перед ним вставало
подернутое легкой дымкой ее детское лицо, полное страдальческого очарования.
Лука вновь увидел ее в слезах, голодную, перепуганную у ворот "Бездны";
затем - в кабачке, когда Рагю выбросил бедняжку за дверь с такой грубостью,
что кровь потекла из ее изувеченной руки; потом он увидел ее на скамейке
близ Мьонны, покинутой во тьме трагической ночи, когда ей оставалось лишь
броситься в воду, увидел, как она утоляет свой голод, точно жалкое,
бездомное животное. И в этот ночной час, после неожиданных, почти
бессознательных открытий, на которые его за последние три дня натолкнула
судьба, перед Лукой снова возникла картина человеческого труда - труда,
столь несправедливо распределяемого, презираемого, как нечто социально
постыдное, обрекающего большую часть человечества на ужасную нищету; и
страшная судьба этой печальной девушки, так глубоко затронувшей его душу,
предстала перед Лукой как воплощение судьбы самого труда.
И тогда мучительные, неотвязные видения обступили Луку. Он вновь ощутил
ужас, веявший над мрачными улицами Боклера, вдоль которых двигался поток
отверженных, вынашивающих тайные помыслы о мести. Он вспомнил речи Боннера и
вновь ощутил дыхание революции, революции обдуманной и неизбежной, которая
приближалась с каждой безработицей, когда судорога сжимает пустые желудки и
семьи тружеников, лишенные самого необходимого, голодают в убогих, холодных
лачугах. Перед ним вновь возник Гердаш с его наглой, разлагающей роскошью, с
отравляющим человека прожиганием жизни, которое довершало разрушение
привилегированного класса - этой горстки буржуа, пресыщенных ленью и
неправедным богатством, похищенным у сотен тысяч рабочих. Даже в Крешри, на
чугуноплавильном заводе, где царствовало какое-то первобытное благородство,
где ни один рабочий не жаловался, наблюдалась все та же безотрадная картина:
все те же многовековые человеческие усилия, люди, словно пораженные
проклятием, словно оцепеневшие в вечном страдании, без какой-либо надежды на
всеобщее освобождение от рабства, на то, что когда-нибудь весь род