Эмиль Золя. Труд - II
47 >
он не предупредил еще Туп о своем уходе с завода; когда она узнает, что муж
по собственной воле оказался на улице, не миновать жестокой ссоры: это
Боннер предвидел заранее.
- Хотите, я пойду вместе с вами? - предложил Лука. - Я объясню вашей
супруге, в чем дело.
- Признаться, сударь, это было бы, пожалуй, самое лучшее, - ответил со
вздохом облегчения Боннер.
Жозина и он не обменялись ни единым словом. Молодая женщина была
смущена, а добродушно-снисходительный Боннер, знавший к тому же, как тяжело
жилось Жозине с Рано, хотя и испытывал к ней род отеческой нежности, однако
внутренне порицал ее за то, что она уступила домогательствам этого
безнравственного малого. При приближении обоих мужчин молодая женщина
осторожно разбудила Нанэ; Лука пригласил ее следовать за ними; он с Боннером
пошли впереди, в их тени молча шла Жозина с братишкой. Все четверо повернули
направо и, пройдя вдоль железнодорожной насыпи, вошли в Старый Боклер,
лачуги которого, подобно зловонной луже, простирались от конца ущелья по
долине вплоть до новой части города. Старый Боклер представлял собой
извилистое переплетение узких улиц, без света и воздуха, омываемых лишь
дождями; протекавший здесь ручей наполнял улицы зловонием. Невозможно было
понять, зачем скопилось на этом узком, сжатом меж гор пространстве столько
бедноты, когда тут же, в двух шагах, развертывалась безграничная Руманьская
равнина, овеваемая, точно море, свободным дыханием небес. Только
ожесточенная борьба из-за денег и собственности могла с такой скупостью
ограничить право людей на землю - их общую мать - и отмерить им всего по
нескольку метров, необходимых для повседневной жизни. В дело вмешались
спекулянты, и сто - двести лет нищеты привели к скоплению грошовых лачуг,
напоминавшему клоаку; и, как ни дешево оплачивались эти логова, из которых
не всякое годилось даже под стойло для скота, жильцов то и дело выселяли из
них за неплатеж квартирной платы. Так и вырастали один за другим, случайно,
где только ни попадался свободный клочок земли, эти гнилые домишки с
отсыревшей штукатуркой, рассадники насекомых и эпидемий; и глубокую грусть
навевал на душу в ночной час этот отверженный город труда - темный,
задушенный, зловонный: казалось, сама социальная несправедливость расцвела
здесь жутким цветом под зловещими небесами!
Боннер, шедший впереди, углубился в какую-то улочку, свернул в другую и