Эмиль Золя. Труд - III
77 >
неизменной колясочке. Старик, по собственному настоянию, жил совершенно
обособленно от прочих обитателей дома: он ел, выезжал на прогулку, вставал и
ложился спать в определенные часы; он хотел, чтобы никто не отвлекался от
своих занятий ради него; в доме даже вошло в обычай не обращаться к нему ни
с единым! словом. Поэтому все ограничились безмолвным поклоном; только
Сюзанна поглядела ему вслед с нежной улыбкой. Г-н Жером выезжал на одну из
своих долгих прогулок, продолжавшихся порою несколько часов; он пристально
посмотрел на присутствующих, как всеми забытый, стоящий вне жизни свидетель
событий, который уже не отвечает на поклоны. И под этим холодным, ясным
взглядом! Луку вновь охватило томи тельное, тягостное беспокойство.
Гостиная представляла собою обширную, богато убранную комнату со
стенами, обтянутыми красной полупарчой, с роскошной мебелью в стиле Людовика
XIV. Не успели гости усесться, как в комнате появились другие приглашенные:
супрефект Шатлар, за ним мэр города Гурье со своей женой Леонорой и сыном
Ахиллом. Шатлар, обломок, выброшенный водоворотом парижской жизни, был
сорокалетний, еще видный мужчина, лысый, с ястребиным носом, постоянно
сжатыми губами, с большими живыми глазами, блестевшими из-за стекол пенсне;
лишившись в Париже шевелюры и нормального пищеварения, он через одного
своего друга, неожиданно выскочившего в министры, выхлопотал себе тихое
место - супрефектуру в Боклере. Лишенный честолюбия, страдая печенью и
чувствуя необходимость отдыха, Шатлар по счастливой игре случая встретился в
Боклере с красивой г-жой Гурье, и возникшая между ними связь, не омрачаемая
ни единым облачком, навсегда приковала его к этому городу; впрочем, связь
эта была общепризнана и уважаема, говорили, что с нею мирился и сам мэр
Гурье; у него к тому же были несколько иные вкусы, Леонора, еще красивая
женщина, несмотря на то, что ей уже минуло тридцать восемь лет, была
блондинка с крупными, правильными чертами лица; она отличалась чрезвычайным
благочестием, но люди сведущие рассказывали шепотом, что под покровом ее
холодности и набожности пылает непотухающий костер вполне мирских
вожделений. Сам Гурье, вульгарный, краснолицый толстяк, с лунообразным лицом
и складкой жира у затылка, об этом, по-видимому, не подозревал: он говорил о
жене с улыбкой снисходительного сожаления и предпочитал ей молоденьких
работниц своей башмачной фабрики, крупного предприятия, перешедшего к мэру