Эмиль Золя. Труд - III
84 >
теперешний порядок вещей; ибо, если он изменится, то, наверное, к худшему.
Луке почудилось в словах Шатлара скрытое жало насмешливой иронии:
бывшего парижского кутилу, видимо, забавлял тайный ужас этих провинциальных
буржуа. Невозмутимое равнодушие, которое Шатлар неизменно сохранял при всех
сменявшихся у власти министрах, составляло основу практической политики
супрефекта. Он видел, что старая правительственная машина движется сама
собой, по инерции, со скрипом и толчками; в час рождения нового общества она
разрушится, рассыплется прахом. В конце дорожки кувырк! - как говаривал в
приятельском кругу Шатлар. Машина действовала, потому что была заведена; но
при первой же основательной встряске все полетит к черту. Тщетные попытки
починить обветшавший механизм, робкие реформы, бесполезные законы, вводимые
в то время, когда правительство даже не осмеливалось применять прежние,
неистовые взрывы честолюбий и личных счетов, исступление и безумие
политических партий - все это только отягощало и ускоряло неизбежную агонию.
Такой государственный строй сам каждое утро, должно быть, удивлялся, как это
он еще не свергнут, и говорил себе: значит, до завтра. Шатлар, будучи
человеком себе на уме, действовал таким образом, чтобы остаться на своем
месте, пока строй остается на своем. Он был, как полагалось, умеренным
республиканцем и исполнял свои обязанности представителя государства ровно
настолько, насколько нужно было, чтобы сохранить за собой занимаемую
должность, строго ограничиваясь лишь самыми необходимыми проявлениями
власти, стремясь прежде всего жить в мире с населением. А в час, когда все
здание рухнет, он уж постарается не быть раздавленным его обломками!
- Вы же видите, - сказал он в заключение, - эта несчастная забастовка,
которая всех нас так встревожила, закончилась наилучшим образом.
Однако мэру Гурье такая ироническая философия была чужда; и хотя обычно
он соглашался с Шатларом, что облегчало им управлять городом, на этот раз он
запротестовал:
- Позвольте, позвольте, дорогой друг, чрезмерные уступки завели бы нас
слишком далеко... Я знаю рабочих, люблю их, я старый республиканец, демократ
не сегодняшнего дня. Но хотя я признаю за трудящимися право улучшать свое
положение, я никогда не примирюсь с пагубными теориями, с учением:
коллективистов: их торжество означало бы конец всякого цивилизованного
общества.