Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - I
110 >
На следующее утро Этьен опять спустился в шахту, и так пошло день за
днем. Он начал привыкать, соразмерял все свое существование с новой работой,
приобретал в ней сноровку, хотя вначале она показалась ему невыносимой. В
первые две недели однообразие его жизни нарушила лишь недолгая болезнь, на
двое суток приковавшая его к постели: все тело у него ломило, голова пылала;
в жару лихорадки его преследовал один и тот же сон, почти бредовое видение:
ему чудилось, что он пробирается с вагонеткой в узком штреке, таком узком,
что его тело не пролезает там. Болезнь была вызвана мучительным напряжением
в первые дни ученичества, крайней усталостью, и он быстро оправился.
Как и все его товарищи, он вставал в три утра, пил кофе и уходил,
захватив с собой толстый бутерброд, приготовленный для него с вечера женой
Раснера. Ежедневно по дороге в шахту он встречал старика Бессмертного,
отправлявшегося домой спать, а возвращаясь, сталкивался с Бутлу, который шел
на работу в дневную смену.
Он обзавелся шахтерской одеждой - шапкой, штанами, парусиновой курткой;
так же, как и все, он дорогой дрожал от холода и грелся у пылающей печки в
раздевальне. Потом, стоя босиком, ждал в приемочной, по которой гуляли
свирепые сквозняки. Но машина, поблескивавшая наверху в полумраке стальными
своими частями с медными перехватами, больше его не занимала; не
интересовали его также и тросы, мелькавшие в бесшумном полете, словно черное
крыло ночной птицы, ни клети, непрестанно нырявшие и выплывавшие среди гула
сигналов, голосов, выкрикивающих приказы, грохота вагонеток, сотрясавших
чугунные плиты пола. Тускло горела его лампа, - должно быть, проклятый
ламповщик как следует ее не вычистил; сонливое оцепенение сразу проходило,
когда озорной рукоятчик Муке погружал углекопов в клеть и, заигрывая с
откатчицами, награждал девушек звонкими шлепками. Клеть снималась с упоров,
камнем летела вниз на дно черной ямы, а Этьен даже не, поворачивал головы,
чтобы посмотреть на убегающий свет. Никогда он не думал о том, что клеть
может сорваться, и чем ниже спускался в темноте под проливным дождем, тем
больше казалось ему, что он у себя дома. Внизу, в рудничном дворе, когда
Пьерон, с обычным своим лицемерно-кротким видом, отпирал клеть и выпускал
рабочих, неизменно слышался неровный топот множества ног; каждая артель
направлялась в свой забой, люди шли, шлепая босыми ногами. Теперь выработки
в шахте были знакомы ему лучше, чем улицы Монсу, он знал, где надо