Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - IV
270 >
По равнине, белой от инея, озаренной бледным зимним солнцем, шла толпа
забастовщиков, растекаясь в обе стороны от дороги по свекловичному полю.
Начиная от Коровьей развилки, Этьен вновь стал вожаком. Не останавливая
идущих, он выкрикивал распоряжения, вносил порядок в шествие. Впереди бежал
Жанлен и трубил в рожок; за ним, в первых рядах, шли женщины - иные были
вооружены палками; жена Маэ, у которой в глазах появилось что-то дикое,
казалось, искала взглядом, не появится ли вдали земля Обетованная, царство
Справедливости; Горелая, жена Левака и Мукетта шли широким шагом, словно
солдаты, отправившиеся на войну. В случае неприятной встречи с жандармами
посмотрим, посмеют ли они напасть на женщин. Затем шли вразброд мужчины;
шествие растянулось по дороге, расширяясь к хвосту, ощетинившись железными
прутьями, и выше всех поднимался, поблескивая на солнце отточенным лезвием,
единственный топор, которым помахивал Левак. Этьен двигался в середине
процессии, не выпуская из виду Шаваля, которого он поставил впереди себя; а
Маэ, шагая позади него, бросал мрачные взгляды на Катрин - она была
единственной женщиной в толпе мужчин и упорно семенила вслед за любовником,
боясь, как бы с ним не расправились. Многие шли с обнаженными головами, и
ветер трепал их волосы; все молчали, слышался только быстрый топот
деревянных башмаков, словно бежало по дороге стадо, подгоняемое раскатами
пастушьего рожка Жанлена.
Но вскоре вновь раздался крик:
- Хлеба! Хлеба! Хлеба!
Был уже полдень. За полтора месяца забастовки люди изголодались. В этом
походе среди полей голод терзал их с особой силой. Утром кто съел сухую
корку хлеба, кто несколько каштанов, принесенных Мукеттой. Но это было
давно, а сейчас у всех нестерпимо сосало под ложечкой, и муки голода
увеличивали злобу против предателей.
- К шахтам! Снимать с работы! Хлеба!
Утром Этьен отказался от своей доли хлеба, а сейчас у него так
мучительно жгло в груди. Он не жаловался, но время от времени машинально
хватался за флягу и отпивал глоток можжевеловой водки, - он весь дрожал, и
ему казалось, что без водки ему не выдержать, что он свалится. Лицо у него
пылало, глаза лихорадочно блестели. Однако голова была ясная, он все еще
хотел избегать бесцельных разрушений.
Когда подходили к дороге на Жуазель, один из вандамских забойщиков,
присоединившийся к шествию по злобе на хозяина и желавший отомстить ему,