Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - V
348 >
Все двери надшахтных строений заперли, и шестьдесят солдат, с ружьем к
ноге, преграждали доступ к единственной незапертой двери, за которой узкая
лестница вела в приемочную, а также в комнату штейгеров и в раздевальню.
Капитан построил солдат в два ряда у кирпичной стены, чтобы на отряд не
могли напасть с тыла.
Сперва углекопы, прибежавшие из поселка, держались на некотором
расстоянии. Их было человек тридцать, они переговаривались, перебрасывались
бессвязными и яростными возгласами.
Жена Маэ прибежала первой, наспех прикрыв косынкой растрепанные волосы,
держа на руках уснувшую Эстеллу, - теперь она все твердила в лихорадочном
возбуждении:
- Никого не впускать и не выпускать! Мы их всех сцапаем!
Маэ соглашался с ней. Но тут пришел из Рекильяра конюх Мук. Его
схватили, не хотели пропустить. Он отбивался, кричал, что лошадям-то надо
задать овса, им дела нет до революции. А кроме того, на конюшне одна лошадь
сдохла, и его ждут, чтобы поднять ее наверх. Этьен высвободил старика
конюха, и солдаты пропустили его в приемочную, к клети. А через четверть
часа, когда постепенно возраставшая толпа забастовщиков стала угрожающей, в
нижнем ярусе приемочной распахнулись широкие двери, и из нее вышли люди,
которые волокли за собою околевшую лошадь; вытащив жалкую падаль, стянутую
веревочной сеткой, они бросили ее во дворе, прямо в лужу, образовавшуюся от
растаявшего снега. Углекопы были так потрясены, что и не подумали задержать
их, - они вернулись в приемочную и снова забаррикадировали дверь. Все узнали
околевшую лошадь и с жалостью смотрели, как она лежит, согнув закостеневшую
шею и прижав к боку голову. Послышались голоса:
- Да это Трубач! Право, Трубач!
- Трубач!
Действительно, это был Трубач. Беднягу спустили в шахту, но он так и не
мог с этим свыкнуться, всегда был скучный, вялый, работал без всякой охоты
и, казалось, тосковал о солнечном свете. Напрасно Боевая, старейшая лошадь в
шахте, дружески терлась о него головой, покусывала ему шею, стараясь
передать ему частицу своего смирения, пришедшего к ней за десять лет. Ее
ласки только усиливали глубокую грусть Трубача, он вздрагивал всем телом, не
принимая утешений товарища по несчастью, состарившегося во мраке; и всякий
раз, когда они встречались в квершлаге и фыркали, стоя на разъезде,
казалось, они жалуются друг другу: старая лошадь - на то, что она не помнит
прошлое, а молодая - что не может его забыть. В конюшне они были соседями,