Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - V
349 >
стояли рядом у яслей, опустив голову или обдавая друг друга шумным дыханием;
они делились своими мечтами о солнечном свете, грезами, в которых им
виделись зеленые луга, белые дороги, золотистые лучи, бесконечный простор. А
когда Трубач, весь в холодном поту, умирал на соломенной подстилке, Боевая в
отчаянии обнюхивала его, и ее короткие пофыркивания похожи были на рыдания.
Она чувствовала, как тело Трубача холодеет; шахта отняла у нее последнюю
отраду - друга, явившегося с далекой поверхности земли, еще овеянного такими
славными запахами, напоминавшими старой лошади о невозвратной молодости и
вольном воздухе. Заметив, что Трубач не движется, бедняга заржала от страха
и сорвалась с привязи.
Мук за неделю предупреждал старшего штейгера, что с лошадью неладно. Но
кто стал бы в такую минуту беспокоиться о больной лошади? Господа начальники
не любили поднимать лошадей на поверхность. А все-таки пришлось ее поднять.
Накануне конюх с помощью двух человек целый час увязывал веревками Трубача
Потом впрягли Боевую, чтобы дотащить труп до ствола шахты. Налегая на
постромки, старая лошадь медленно шагала, волоча мертвого своего друга по
такому узкому штреку, что тело Трубача ударялось о стенки, и камни раздирали
его шкуру; Боевая устало качала головой, прислушиваясь, как шуршит по щебню
влекомая ею тяжелая туша, которую ждали на живодерне. У клети Боевую
отпрягли, и она мрачным взглядом следила за подготовкой к подъему; тело,
обвязанное веревочной сеткой, втащили на решетку, прикрывавшую колодец для
стока воды; сетку привязали под клетью. Наконец грузчики кончили свое дело,
стволовой просигналил: "Принимай мясо!" Боевая подняла голову, провожая
взглядом своего друга, - сначала его поднимали тихонько, потом он вдруг
потерялся во мраке, клеть взлетела вверх, и Трубач навсегда расстался с
черной бездной. Боевая же все стояла, вытянув шею, и в ее короткой памяти,
памяти животного, быть может, возродились картины прежней ее жизни на
поверхности земли. Но с той жизнью все было кончено, ничего больше не узнает
о ней Боевая, - ведь она тоже поднимется на землю только в виде
перевязанного веревками холодного и жалкого трупа. У Боевой задрожали ноги,
она учуяла вольный воздух далеких полей, долетавший через ствол шахты, и,
задыхаясь, тяжело переступая, словно одурманенная, побрела в конюшню,
А во дворе шахты углекопы мрачно смотрели на мертвого Трубача. Какая-то
женщина сказала вполголоса: