Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - IV
36 >
- Так ты, значит, механик, и тебя с дороги прогнали? За что?
- За то, что дал начальнику оплеуху.
Она была ошеломлена, потрясена непостижимой для нее дерзостью такого
поступка, - это противоречило наследованным ею взглядам о необходимости
беспрекословного подчинения начальству.
- Надо тебе сказать, я тогда выпил. А я, как выпью, будто сумасшедший
делаюсь: и себя и других могу искалечить. Да... Стоит мне выпить две рюмки,
две маленькие рюмочки, меня так и подмывает лезть в драку... Так бы и
пристукнул кого-нибудь. А после выпивки я два дня больной.
- Так ты не пей, - серьезно сказала Катрин.
- Ну, понятно... Не бойся, я свой характер знаю.
И Этьен замотал головой. Он ненавидел водку, как только может ее
ненавидеть потомок многих поколений пьяниц, человек, у которого
наследственность, полученная от предков, пропитанных и сведенных с ума
алкоголем, явилась для организма таким тлетворным началом, что малейшая
капля спиртного становится для него ядом.
- Главное, вот из-за матери досадно, что выставили меня, - сказал он,
прожевав кусок. - Матери плохо живется, ну я ей кой-когда и посылал деньжат.
- А где твоя мать живет?
- В Париже, на улице Гут-д'Ор. Прачкой работает.
Наступило молчание. Когда Этьен думал обо всем этом, его черные глаза
сразу тускнели, красивого и здорового юношу охватывали растерянность и страх
перед неведомым злом, которое он носил в себе. Секунду он сидел, устремив
взгляд в темноту, и здесь, в недрах земли, в гнетущей духоте, ему
вспомнилось детство, вспомнилось, как его мать, такую еще миловидную и
энергичную женщину, бросил его отец, как потом вернулся к ней, когда она уже
вышла за другого; и она жила меж двух этих мужчин, которые терзали ее, и
вместе с ними скатилась в грязь, в помойную яму пьянства и разврата. Сколько
пришлось ему тогда пережить! Крепко запомнилась ему эта улица и некоторые
подробности: груды грязного белья в прачечной, попойки, отравляющие весь дом
зловонием винного перегара, скандалы, драки и пощечины, которыми чуть не
сворачивали человеку скулы.
- Ну, а теперь, - произнес он жалобно, - по тридцать су в день
заработаю, не из чего будет посылать матери. Умрет она в нищете. Наверняка
умрет!..
С выражением безнадежности передернув плечами, он откусил хлеба и молча
стал жевать.
- Хочешь пить? - спросила Катрин, вытаскивая из фляги пробку. - Не
бойся, от кофе вреда не будет... А всухомятку есть - подавишься...