Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - I
361 >
опасным признать неодолимой ярость толпы, направленную против обветшалых
устоев старого мира. Впрочем, труды миротворцев не мешали им успешно вести и
чисто коммерческие дела: в городе видели, как Денелен несколько раз приезжал
в Монсу, в контору, где он встречался с членами правления и с г-ном Энбо.
Переговоры о покупке Вандамских копей продолжались, сведущие люди
утверждали, что Денелен готов принять условия Компании.
Но особенно взволновали весь край большие желтые афиши, которые по
приказу правления были расклеены повсюду.
Там было напечатано крупными буквами следующее немногословное
воззвание:
"Рабочие Монсу! Мы не хотим, чтобы заблуждения, прискорбные последствия
коих вы недавно видели, лишили средств к существованию людей рассудительных
и благонамеренных. Поэтому в понедельник утром мы откроем все шахты, а когда
работа возобновится, мы тщательно и с полной благожелательностью рассмотрим
создавшееся положение и те меры, кои способствовали бы его улучшению. Мы
сделаем все, что будет справедливо и возможно сделать".
В течение утра перед афишами прошли все десять тысяч углекопов. Никто
не произнес ни слова; многие покачивали головой, у других же ни один мускул
на лице не дрогнул, и, прочитав, они уходили обычным своим неторопливым
шагом.
До сих пор поселок Двести Сорок упорствовал в своем угрюмом
сопротивлении. Кровь расстрелянных, обагрившая черную грязь у Ворейской
шахты, казалось, преграждала дорогу остальным. Работу возобновили человек
десять - Пьерон и подобные ему лицемеры, которых проводили мрачным взглядом,
не сделав, однако, ни одного жеста, ничем не пригрозив им. Афиши, наклеенные
на стенах церкви, встречены были в поселке с глухим недоверием. В них ни
слова не говорилось об уволенных. Что ж, значит, Компания не желает принять
их обратно? И боязнь преследования, братское чувство, побуждавшее людей
восставать против увольнения наиболее скомпрометированных, заставляли всех
углекопов упорствовать. Тут что-то неладно, надо посмотреть, как дело
повернется, пусть хозяева объяснятся начистоту. Гнетущее молчание царило в
шахтерских домишках, даже голод был теперь людям не страшен, - пусть хоть
все перемрут, раз ветер смерти пронесся над кровлями.
Но во всем поселке самым темным и немым по-прежнему был домик Маэ, где
всех придавила тяжкая скорбь о погибших. С тех пор как жена Маэ проводила
покойника мужа на кладбище, она не раскрывала рта. После сражения она