Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - II
372 >
Возмущенный нарисованной Этьеном картиной неизбывной нищеты, машинист с
яростью крикнул, что, если справедливость для человечества невозможна, пусть
тогда человечество погибнет. Сколько ни будет прогнивших форм человеческого
общества, все их надо уничтожать, - до тех пор, пока не будет уничтожен
последний человек.
После этих слов настало молчание.
Опустив голову, Суварин шел по мягкой траве и, всецело занятый своими
мыслями, ступал у самого края берега со спокойной уверенностью лунатика,
пробирающегося во сне по крыше вдоль водосточного желоба. Вдруг он
вздрогнул, словно ушибся о камень. Он вскинул глаза и, обратив к Этьену
бледное как полотно лицо, тихо сказал:
- Я тебе не рассказывал, как она умерла?
- Кто?
- Моя жена. Там, в России.
Этьен сделал неопределенный жест. Срывавшийся голос Суварина и его
внезапная потребность открыть кому-то свою душу казались удивительными в
этом человеке, обычно таком бесстрастном, стоически переживавшем свои
страдания и далеком ото всех. Этьен знал только то, что у Суварина была
возлюбленная и что ее повесили в Москве.
- Дело у нас не шло, - начал Суварин, устремив глаза на светлую ленту
канала, просвечивавшую сквозь синеватую колоннаду высоких деревьев. - Мы
провели две недели в глубокой норе, подводя мину под железнодорожное
полотно; но взорвался не царский поезд, а обыкновенный пассажирский....
Аннушку арестовали. Она каждый день приносила нам хлеб, переодевшись
крестьянкой. Она и зажгла фитиль бомбы, потому что мужчину скорее могли
заметить... Судебный процесс занял шесть долгих дней, я все время был в зале
суда, затерявшись среди публики...
У Суварина вдруг перехватило горло, он закашлялся, как будто
поперхнулся.
- Два раза я чуть было не бросился к ней, перепрыгивая через головы
зрителей. Зачем? Одним человеком, то есть одним бойцом, стало бы меньше. И
когда я улавливал взгляд ее больших глаз, я читал в них: "Нельзя".
Он опять закашлялся.
- Был я на площади... в последний день. Шел сильный дождь, неловкие
палачи растерялись, им мешал этот ливень. Они потратили двадцать минут на
то, чтобы повесить четырех приговоренных; веревка оборвалась, им не сразу
удалось прикончить четвертого... Аннушка все стояла и ждала. Она не видела
меня, искала меня взглядом в толпе. Я взобрался на каменную тумбу, тогда она
меня увидела, и мы уже не отрывали друг от друга глаз. И когда ей накинули