Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - IV
47 >
но что именно - она не могла вспомнить: в памяти животных образы
расплывчаты. Расставив свои старые дрожащие ноги, она стояла, понурив
голову, и тщетно пыталась вспомнить солнце.
А у ствола шахты хлопотали люди. Сигнальный молоток ударил четыре раза
- в шахту спускали лошадь, а это всегда вызывало волнение, так как иной раз
животное, потрясенное ужасом, вынимали из сетки мертвым. Вверху лошадь,
опутанная сетью, бешено билась, но почувствовав, что почва ускользает у нее
из-под ног, вдруг стихала и неслась вниз не шелохнувшись, уставиа в темноту
неподвижные, широко открытые глаза. Лошадь, которую спускали в тот день,
была слишком крупна и не могла пройти между проводниками, - подвесив ее в
сетке под клетью, ей, вероятно, пригнули голову к боку и связали в таком
положении. Спуск длился три минуты - из осторожности замедлили ход машины.
Люди внизу волновались. Да что там такое! Неужели остановились, и бедная
пленница висит во тьме над пропастью? Наконец показалась лошадь, повисшая в
каменной неподвижности, с остановившимся безумным взглядом, в котором застыл
ужас. Это был молодой жеребец-трехлетка, гнедой масти, по кличке Трубач.
- Осторожней! - кричал дядюшка Мук: на его обязанности лежало принять
лошадь. - Давай, давай еще! Погоди, не отвязывай.
Вскоре бедняга Трубач темной глыбой лежал на чугунных плитах. Он все
еще не шевелился, до смерти испуганный этой черной бесконечной пропастью,
этим глубоким подземельем и гулко отдававшимся грохотом. Его уже начали
развязывать, как вдруг Боевая, которую только что отпрягли, подошла,
вытягивая шею, собираясь обнюхать товарища, низринувшегося к ней с
поверхности земли. Рабочие, обступившие Трубача, посмеиваясь, расширили
круг. Ну что пришла? Или уж так хорошо пахнет новая лошадь? Но Боевая,
равнодушная к насмешкам, ожила, воодушевилась. Верно, почуяла милый ее
сердцу запах свежего воздуха, забытый запах травы, нагретой солнцем. И вдруг
она звонко заржала, но в этой веселой музыке как будто слышались и умиленные
рыдания. Тут было и ласковое приветствие, и воспоминания о давних днях
радости, которыми вдруг повеяло на нее, и скорбь о новом узнике, которого
поднимут на землю только мертвым.
- Ну и Боевая! Вот умница! - смеялись рабочие, восторгаясь повадками
своей любимицы. - Смотри-ка, с товарищем разговаривает.
Лошадь развязали, но она все не шевелилась, - скованная страхом лежала
неподвижно, как будто ее все еще стягивала веревочная сетка. Наконец ее