Эмиль Золя. Жерминаль (Перевод Н. Немчиновой) - III
78 >
В поселке Двести Сорок, на колокольне маленькой кирпичной церквушки,
где аббат Жуар по воскресеньям служил обедню, пробило одиннадцать часов. Из
соседней школы, тоже помещавшейся в кирпичном здании, сквозь запертые по
случаю зимних холодов окна доносился громкий гул: дети читали нараспев по
складам. Широкие улицы между четырьмя однообразными кварталами поселка,
разрезанные на части садиками, все еще оставались безлюдными; глубокое
уныние навевали эти садики - зима опустошила их и обнажила желтую глинистую
почву, лишь кое-где торчали забрызганные грязью последние кустики порея и
петрушки. Везде варили суп, из труб поднимался дым; время от времени
выскакивала на улицу какая-нибудь женщина и, пробежав до крылечка соседей,
исчезала за дверью. По всему поселку из водосточных желобов падали в бочки,
стоявшие по углам домов, крупные капли воды, дождя не было, но тучи
затягивали небо, и воздух был насыщен влагой; во всей деревне, построенной
среди обширного плато и, словно траурной каймой, обведенной черными
дорогами, только и было яркого и веселого, что ровные полосы красных
черепичных крыш, беспрестанно омываемых короткими проливными дождями.
Жена Маэ наконец возвратилась домой, но сначала она завернула к жене
стражника купить картофеля, еще державшегося у этой женщины с осени. За
невысокой оградой хилых тополей (только они и росли на этих плоских
равнинах) виднелись отдельные группы домиков, - по четыре домика, окруженных
палисадниками. Это был новый опыт Компании: домики предназначались для
штейгеров, и рабочие дали этим привилегированным выселкам название "Шелковые
чулочки", а собственно поселок именовали "Плати долги", беззлобно
подсмеиваясь над своей нищетой.
- Ух! Пришли наконец! - сказала Маэ, нагруженная пакетами, и втолкнула
в дом Ленору и Анри, перепачканных грязью, едва волочивших ноги.
У очага во весь голос кричала Эстелла, которую укачивала на руках
Альзира: сахара не осталось, и маленькая нянька, не зная, как успокоить
ребенка, делала вид, будто кормит его грудью. Иной раз обман удавался. Но в
тот день Альзира напрасно расстегивала платьишко и прикладывала ротик
Эстеллы к своей худенькой детской груди; голодная малютка тщетно стискивала
деснами складку кожи и заливалась неистовым плачем.
- Сейчас возьму ее! - крикнула мать, как только освободилась от своей
ноши. - А то она не даст нам слова сказать.
Мать выпростала из корсажа тяжелую набухшую грудь, крикунья присосалась