Эмиль Золя. Разгром - II
152 >
На плоскогорье Флуэн, в густом предрассветном тумане, горнист Год во
всю силу легких протрубил зорю. Но было так сыро, что веселые призывы
горниста звучали глухо. У солдат его роты не хватило духу накануне поставить
палатки, и, завернувшись в парусину, они спали без просыпу прямо в грязи,
уже теперь похожие на трупы, смертельно-бледные, оцепеневшие от усталости и
сна. Надо было их встряхнуть каждого в отдельности, вырвать из небытия;
свинцово-серые, они поднимались, как воскресшие мертвецы, их глаза
расширились от ужаса перед жизнью. Жан разбудил Мориса.
- Что такое? Где мы?
Морис испуганно озирался; он видел только серое море, где витали тени
товарищей. Ничего нельзя было разглядеть даже в нескольких шагах. Определить
местоположение было немыслимо; никто не сказал бы, в какой стороне находится
Седан. По вдруг откуда-то издалека донесся пушечный залп.
- Да, сегодня бой! Уже началось... Тем лучше! Надо покончить со всем
раз навсегда!
Многие говорили то же самое; то была мрачная радость, потребность
избавиться от кошмара, увидеть наконец пруссаков; ведь их так искали, от них
бежали в смертельной тоске в продолжение стольких часов! Значит, можно будет
стрелять, освободиться от этих патронов, которые пришлось так долго тащить
на себе и до сих пор не удалось использовать. На этот раз, - все это
чувствовали, - сражение неминуемо.
Пушки в Базейле гремели все отчетливей. Жан встал и прислушался.
- Где это стреляют?
- Честное слово, мне кажется, у Мааса... - ответил Морис. - Но, черт
побери! Не понимаю, где мы.
- Послушай, голубчик! - сказал Жан. - Ты от меня не отходи! В таком
деле надо понимать толк, а то попадешь в беду... Я все это уже видел, я буду
глядеть в оба и за тебя и за себя.
Между тем солдаты сердито заворчали, что не могут согреть брюхо
чем-нибудь горячим. Нельзя даже развести огонь: нет хвороста, да и погода
мерзкая! Перед самой битвой опять встал вопрос о пище, властно, решительно.
Они, может быть, герои, но желудок своего просит. Поесть! Это главное! С
какой любовью они помешивали похлебку в те дни, когда получали ее! А когда
не было хлеба, сердились, как дети или дикари.
- Кто не ест, не сражается! - объявил Шуто. - Разрази меня гром, если я
сегодня рискну своей шкурой!
В этом верзиле-маляре вновь пробуждался бунтовщик, монмартрский
краснобай, кабацкий теоретик, который нахватался каких-то правильных мыслей