Эмиль Золя. Разгром - III
308 >
С той минуты он уже не мог выносить этого капитана с надутой
физиономией, которая так и напрашивалась на оплеуху. Впрочем, они вступали в
Седан, переходили Маасский мост; здесь опять разыгрались, одна за другой,
дикие сцены. Какая-то женщина хотела поцеловать совсем юного сержанта -
наверно, сына, но пруссак так сильно отпихнул ее прикладом, что она упала.
На площади Тюренна пруссаки отталкивали горожан, бросавших пленным съестное.
На Большой улице пленный, пытаясь взять бутылку, которую протягивала ему
дама, споткнулся и упал; его пинками заставили встать. Целую неделю Седан
видел, как угоняют жалкие толпы побежденных, и все-таки не мог к этому
привыкнуть; каждая новая колонна, появлявшаяся в городе, вызывала глубокий
порыв жалости и сдержанного возмущения.
Меж тем Жан также подумал о Генриетте; вдруг он вспомнил о Делагерше.
Он локтем подтолкнул Мориса.
- Если пройдем по той улице, гляди в оба, слышишь?
И правда, дойдя до улицы Мака, они уже издали заметили несколько голов,
высунувшихся из огромных окон фабрики. Тут же они узнали Делагерша и
Жильберту, а за ними высокую, строгую старуху Делагерш. Все держали хлебы;
фабрикант кидал их голодным солдатам, которые с мольбой протягивали дрожащие
руки.
Морис сразу заметил, что его сестры здесь нет; Жан с тревогой увидел,
что летящие хлебы достаются другим, и испугался, что для него с Морисом
ничего не останется. Он замахал рукой и крикнул:
- Нам! Нам!
Делагершей обрадовала эта встреча. Побледнев от волнения, они просияли
и невольно закивали головами, замахали руками. Жильберте непременно
захотелось собственноручно бросить последний хлеб Жану, и она это сделала
так неумело, что сама расхохоталась, и вышло очень мило.
Не имея права остановиться, Морис обернулся и на ходу взволнованно
спросил:
- А Генриетта? Где Генриетта?
Делагерш ответил какой-то длинной фразой. Но топот маршировавших
пленных заглушил его голос. Наверно, поняв, что Морис не расслышал, Делагерш
стал что-то объяснять знаками и несколько раз показал на юг. Колонна уже
дошла до улицы дю Мениль, фабрика исчезла из виду и вместе с ней три головы;
только платок еще трепетал в чьей-то руке.
- Что он сказал? - спросил Жан.
Морис беспокойно оглядывался.
- Не знаю, я не понял... Теперь я буду беспокоиться, пока не получу
известий.
По-прежнему слышался топот; победители грубо подгоняли пленных; они