Эмиль Золя. Разгром - VII
376 >
в военной зоне снесены, двести пушек крупного калибра и две тысячи пятьсот
других орудий приведены в готовность, новые пушки отлиты; благодаря
патриотической деятельности министра Дориана, словно из-под земли, возник
целый арсенал. После прекращения переговоров в Ферьере, когда Жюль Фавр
сообщил требования Бисмарка - уступка Эльзаса, плен для страсбургского
гарнизона, три миллиарда контрибуции, - раздались гневные возгласы, народ
потребовал продолжения войны, сопротивления, как необходимого условия
существования Франции. Даже если нет надежды, Париж должен обороняться,
чтобы не погибла родина.
В конце сентября, в воскресенье, Мориса послали в наряд на другой конец
города, и при виде улиц, по которым он проходил, площадей, которые он
пересекал, он преисполнился новой надежды. После поражения под Шатильоном
ему казалось, что все сердца забились сильней для великого дела. О Париж!
Морис когда-то знал его жадность к наслаждению, его склонность к распутной
жизни, но теперь он видел его простодушие, веселую отвагу, готовность
принести любые жертвы. Везде встречались только люди в военных мундирах;
даже самые равнодушные носили кепи бойцов национальной гвардии. Словно
гигантские часы, у которых лопнула пружина, внезапно остановилась
общественная жизнь - промышленность, торговля, дела; осталась только одна
страсть: воля к победе, единственное, о чем говорили, что воспламеняло
сердца и умы в собраниях, в караулах, в постоянных скопищах народа,
загромождавших улицы. Слившись воедино, все чаяния окрыляли дух; в едином
стремлении народ порывался совершать великие подвиги и опасные безумства.
Уже проявлялось болезненное возбуждение; словно заразная лихорадка, в людях
непомерно возрастали и страх и вера; при малейшем толчке человек превращался
в выпущенного на волю, неукротимого зверя. Морис стал очевидцем потрясающей
сцены: на улице де Мартир разъяренная толпа взяла приступом дом; в одном из
окон верхнего этажа всю ночь ярко горела лампа: "значит, через весь Париж
подавали сигнал пруссакам, находящимся в Бельвю". Одержимые подобными
мыслями, горожане проводили часы на крышах, чтобы следить за окрестностями.
Какого-то несчастного человека, который рассматривал на скамейке в
Тюильрийском саду план города, хотели утопить в бассейне.
Было время, когда Морис отличался широтой взглядов; теперь он тоже
заразился этой болезненной подозрительностью, подавленный крушением всего,