Эмиль Золя. Разгром - III
51 >
хватает решимости в такие минуты, когда надо действовать. Говорили, что он
очень добр, способен на великодушные чувства, к тому же очень упрям в своих
желаниях - желаниях молчаливого человека; он очень храбр, презирает
опасность, как фаталист, всегда готовый подчиниться неизбежности. Но он как
бы цепенеет в часы великих катастроф, словно парализован при известии о
совершившихся событиях, бессилен бороться с судьбой, если она против него. И
Морис подумал: не есть ли это - особое физиологическое состояние, вызванное
болями, не является ли несомненная болезнь императора причиной
нерешительности, все более обнажающейся бездарности, которая сказывается в
нем с самого начала войны. Этим объясняется все. Один камешек в теле
человека - и рушится целая империя. Вечером, после переклички, в лагере
внезапно поднялась суматоха: офицеры засуетились, передавали приказы,
назначали выступление на следующее утро, в пять часов. Морис вздрогнул от
удивления и тревоги, поняв, что все опять изменилось: больше не отступают к
Парижу, а идут на Верден, навстречу Базену. Пронесся слух, будто от Базена
получена днем депеша с известием, что он отступает; и Морис подумал, что
начальник Проспера, офицер африканского стрелкового полка, может быть,
привез копию именно этой депеши. Значит, императрица-регентша и совет
министров воспользовались вечной неуверенностью маршала Мак-Магона, одержали
верх и, опасаясь, что император вернется в Париж, решили толкнуть армию
вперед, наперекор всему, в последней попытке спасти династию. И вот жалкого
императора, этого несчастного человека, которому больше нет места в его
империи, увезут, как ненужный, лишний вьюк в обозах войск, и он будет
осужден таскать за собой, словно в насмешку, свою императорскую
штаб-квартиру, лейб-гвардейцев, поваров, лошадей, кареты, коляски, фургоны с
серебряными кастрюлями и бутылками шампанского, свою пышную мантию, усеянную
пчелами, волочащуюся в крови и грязи по большим дорогам поражений.
В полночь Морис еще не спал. Мучаясь лихорадочной бессонницей,
перемежающейся тяжелыми снами, он ворочался в палатке с боку на бок. Наконец
он встал, вышел и почувствовал облегчение, впивая под порывами ветра свежий
воздух. Небо покрылось тяжелыми тучами, ночь стала совсем темной,
простираясь суровым, безмерным мраком, в котором редкими звездами мерцали
последние потухающие огни передовых линий. И в этом черном покое, словно