Эмиль Золя. Разгром - IV
55 >
Под предлогом, что он сильнее всех, его нагружали утварью, принадлежащей
всему взводу, - большим котлом и бидоном для запасов воды. На этот раз ему
дали даже ротную лопату, убедив его, что нести ее - великая честь. И он не
жаловался; он весело слушал песню, которой тенор взвода, Лубе, развлекал
товарищей во время длинного перехода. У Лубе был знаменитый ранец, в котором
можно было найти все: белье, запасные башмаки, нитки, иголки, щетки,
шоколад, столовый прибор и оловянную тарелочку, не считая обязательного по
уставу довольствия - сухарей, кофе; и хотя в ранце лежали и патроны и на
ранце - скатанная шинель, палатка и колышки от нее, - все это казалось ему
легким, он умел, по его выражению, "хорошо укладывать вещи в свой сундучок".
- Все-таки гиблый край! - время от времени повторял Шуто, бросая
презрительный взгляд на мрачные равнины убогой Шампани.
Широкие меловые пространства тянулись, изменяясь до бесконечности. Ни
фермы, ни одной живой души, только стая ворон, мелькающих черными пятнами в
серых далях. Налево, далеко-далеко, гибкие извивы холмов на краю неба
увенчивались темно-зелеными сосновыми лесами; справа, по беспрерывной аллее
деревьев, можно было угадать течение реки Вель. А за холмами, в миле оттуда,
поднимался огромный столб дыма, и густые клубы совсем заволакивали горизонт
страшной огненной тучей.
- Что там горит? - спрашивали отовсюду. Из конца в конец колонну
облетел ответ: это горит уже два дня Шалонский лагерь, подожженный по
приказу императора, чтобы не достались пруссакам собранные там богатства.
Кавалерии арьергарда, по слухам, было поручено поджечь большой барак,
прозванный "желтым складом", полный палаток, колышков, циновок, и новый
склад - огромный запертый сарай, где громоздились котелки, башмаки, одеяла -
все, чем можно было снабдить еще сто тысяч человек. Стога сена тоже были
подожжены и пылали, как огромные факелы. И при этом зрелище, под этими
свинцовыми вихрями, которые вырывались из-за далеких холмов, облекая небо в
безнадежный траур, армия, шагавшая по широкой печальной равнине, погрузилась
в тяжелое молчание. На залитой солнцем дороге слышался только топот ног;
солдаты невольно оборачивались и смотрели на разрастающийся дым, а зловещая
туча следовала за колонной еще целый час.
Настроение поднялось на большой стоянке среди сжатого поля; сели на
ранцы, чтобы закусить. Макали в суп большие квадратные сухари, а маленькие,