Library

6 >

Вейс, тоже взволнованный, перебил  его,  обратившись  к  артиллеристу  Оноре
Фушару:
     - Как только приеду в Ремильи, зайду к вашему отцу и скажу,  что  видел
вас и что вы здоровы.
     Отец Фушара, крестьянин, владелец небольших участков земли  и  торговец
мясом, был братом матери. Генриетты и Мориса. Он жил в Ремильи, на холме,  в
шести километрах от Седана.
     - Ладно! - спокойно ответил Оноре Фушар. - Отцу на меня наплевать,  ну,
да все равно, зайдите к нему, если это доставит вам удовольствие.
     В эту минуту у фермы произошло движение:  оттуда  свободно  вышел,  под
надзором только одного офицера, бродяга, заподозренный в шпионаже.  Наверно,
он показал свои документы, рассказал какую-нибудь басню, и его просто решили
выгнать из лагеря. На таком расстоянии,  да  еще  в  сумерках,  трудно  было
разглядеть этого огромного, плечистого, рыжеватого детину.
     Но Морис воскликнул:
     - Оноре! Погляди-ка!.. Да это как будто пруссак, помнишь? Голиаф!
     Услышав это имя, артиллерист вздрогнул. У него сверкнули глаза:  Голиаф
Штейнберг, батрак с фермы, человек, поссоривший его с отцом, отнявший у него
Сильвину! Вспомнилась вся эта мерзкая история, вся гнусность и подлость,  от
которой он до сих пор страдал! Он бы побежал за ним, задушил бы его! Но этот
человек был уже за пирамидами ружей, уходил, исчезал в темноте.
     - Как, Голиаф! - пробормотал он.  -  Да  не  может  быть!  Он  там,  со
своими... Но если я когда-нибудь его встречу!..
     Он  угрожающе  показал  на  горизонт,  объятый  мраком,  на  весь  этот
лиловатый восток, который был для него Пруссией.
     Все замолчали;  опять  заиграли  зорю,  но  где-то  далеко;  она  нежно
замирала на другом конце лагеря, среди уже неясных очертаний.
     - Черт подери! - воскликнул Оноре. - Мне попадет,  если  не  поспею  на
перекличку... Добрый вечер! Прощайте, ребята!
     Он в последний раз пожал обе руки  Вейсу  и  большими  шагами  пошел  к
холмику, где расположился артиллерийский  резерв;  больше  он  ни  слова  не
сказал об отце и не просил ничего передать Сильвине, хотя ее имя готово было
сорваться у него с языка.
     Прошло еще несколько минут, и слева, там, где  стояла  вторая  бригада,
заиграл рожок. Ближе отозвался другой.  Потом,  далеко-далеко,  третий.  Все
ближе, ближе, они заиграли все вместе, и ротный горнист Год тоже  разразился
целым залпом  звонких  нот.  Это  был  рослый,  худой,  болезненный  парень,
лишенный всякой растительности на подбородке, всегда молчаливый. Он неистово
дул в рожок.

Следующая

6 >