Эмиль Золя. Разгром - IV
69 >
к Шен-Попюле. Зачем обнажать таким образом единственный угрожаемый фланг?
Зачем перебрасывать две тысячи кавалеристов в центр, где они никому не
нужны, когда их надо послать в разведку за много миль отсюда? Хуже всего
было то, что, попав в самую гущу передвижений 7-го корпуса, они чуть было не
перерезали его колонны в непроходимой толчее людей, коней и пушек. У ворот
Вузье африканским стрелкам пришлось ждать около двух часов.
Случайно Морис увидел Проспера, который подъехал на коне к болоту; им
удалось немного поговорить. Проспер, казалось, растерялся, ошалел, ничего не
знал, ничего не видел с самого Реймса; впрочем, нет, он видел двух немецких
улан; эти молодцы появлялись, исчезали, и никто не знал, откуда они явились
и куда направляются. Солдаты уже рассказывали целые истории, будто бы четыре
улана с револьверами примчались в какой-то город, проскакали по улицам и
завоевали его в двадцати километрах от своего корпуса. Уланы мелькали
повсюду перед пехотными частями, жужжа, как пчелы, служили подвижной
завесой, за которой скрывались передвижения немецкой пехоты, шагавшей в
полной безопасности, как в мирное время. И Морис с болью в сердце глядел на
дорогу, загражденную французскими стрелками и гусарами, которых так плохо
использовали.
- Ну, до свидания! - сказал он, пожимая руку Просперу. - Может быть,
хоть там вы понадобитесь.
Но стрелок, по-видимому, был в отчаянии от этого вынужденного безделья.
Он горестно погладил Зефира и сказал:
- Тьфу! Коней убивают, людям не дают ничего делать! Тошно!
Вечером Морис хотел снять башмак и осмотреть ступню, которая сильно
воспалилась; при этом он содрал кожу. Хлынула кровь, он вскрикнул от боли.
Жан услышал и с беспокойством сказал:
- Э-э, теперь это дело не шуточное, вам надо полежать, подлечиться.
Дайте-ка я вам помогу!
Он стал на колени, сам обмыл язву, вынул из ранца чистую тряпку и
перевязал ногу. В его движениях была материнская заботливость, ловкость
опытного человека, и его толстые пальцы бережно касались больного места.
Непобедимое умиление охватило Мориса; его глаза затуманились слезами, и к
губам подступило сердечное "ты"; это была огромная потребность в любви;
словно он обрел брата в этом крестьянине, которого когда-то ненавидел и еще
накануне презирал.
- Ты славный парень... Спасибо, дружище!
Жан обрадовался и, как всегда, спокойно улыбаясь, тоже ответил ему на
"ты":
- Знаешь, голубчик, у меня еще есть табак. Хочешь покурить?