Эмиль Золя. Разгром - V
80 >
настойчиво императрица-регентша и совет министров побуждали армию идти
вперед. К тому же неразбериха росла с каждым часом, приходили самые
невероятные известия о приближении немецких армий. Как? Неужели прусский
кронпринц в Шалоне? А на какие же войска наткнулся 7-й корпус в Аргонских
проходах?
- В штабе ни черта не знают, - продолжал аптекарь, безнадежно разводя
руками. - Ну и каша!.. Да ничего, все пойдет на лад, если армия завтра
отступит.
И он приветливо сказал Морису:
- Давайте-ка, дружок, я перевяжу вам ногу, вы пообедаете у нас, а спать
будете наверху, в комнатушке моего ученика: он удрал.
Но Мориса мучило желание видеть и знать, что происходит, и прежде всего
он хотел непременно выполнить свое первоначальное намерение - пойти к
живущей напротив старухе Дерош. На площади было шумно. К его удивлению,
никто не остановил его у двери, она оставалась открытой, ее даже никто не
охранял. Беспрерывно входили и выходили офицеры, дежурные, и, казалось,
суматоха на пылающей кухне приводила в волнение весь дом. Лестница не была
освещена, пришлось подниматься ощупью. На втором этаже Морис на несколько
секунд остановился у двери комнаты, где, как он знал, находился император;
сердце у Мориса забилось; он прислушался: в комнате - ни звука, мертвая
тишина. И вот он наверху, на пороге каморки для прислуги, куда вынуждена
была укрыться старуха Дерош. Сначала она испугалась. Но, узнав Мориса,
воскликнула:
- Ах, дитя мое, в какую ужасную минуту пришлось нам встретиться!.. Я бы
охотно отдала весь мой дом императору; но при нем столько невоспитанных
людей! Если бы вы знали... Они все забрали и все сожгут - такой они развели
огонь. А сам он, бедняга, похож на покойника и такой грустный!..
Морис, успокаивая ее, стал прощаться; она проводила его и, перегнувшись
через перила, шепнула:
- Вот! Отсюда его видно... Ах, мы все погибли! Прощайте, дитя мое!
Морис остановился как вкопанный на ступеньке темной лестницы. Вытянув
шею, он увидел через стеклянную дверь нечто незабываемое.
В глубине холодной мещанской комнаты, за накрытым столиком, освещенным
с обоих концов канделябрами, сидел император. У стены молча стояли два
адъютанта. Перед столом вытянулся и ждал дворецкий. Император не прикоснулся
ни к стакану, ни к хлебу; грудка цыпленка на тарелке уже остыла. Император
неподвижно смотрел на скатерть мигающими, мутными, водянистыми глазами,
такими же, как в Реймсе. Но он казался еще более усталым; наконец,