Эмиль Золя. Разгром - V
82 >
текста никто не знал, но в ратуше какой-то адъютант сказал во всеуслышание,
что императрица и совет министров опасаются революции в Париже, если
император оставит Базена и вернется. Судя по ответу, в Париже были плохо
осведомлены о расположении немецких войск, верили, что у Шалонской армии
есть преимущество, которого у нее на деле уже не было, в с небывалой
страстной настойчивостью требовали наступления наперекор всему.
- Император вызвал маршала, - прибавил аптекарь, - и они беседовали
наедине, взаперти, почти целый час. Конечно, я не знаю, о чем они могли
говорить, но все офицеры в один голос твердят, что отступление
приостановлено и возобновляется продвижение на Маас... Мы реквизировали все
печи в городе: выпекаем хлеб для 1-го корпуса, который завтра утром сменит
здесь 12-й, и, как видите, его артиллерия выступает сейчас в Безас... Теперь
это дело решенное, вы идете в бой!
Аптекарь замолчал. Он тоже взглянул на освещенное окно в доме нотариуса
и вполголоса, с каким-то мечтательным любопытством, произнес:
- О чем это они могли говорить, а?.. Странно все-таки отступать в шесть
часов вечера под угрозой опасности, а в двенадцать часов ночи идти напролом,
навстречу этой же самой опасности, когда положение ничуть не изменилось!
Морис все слушал и слушал грохот пушек там, внизу, в темном городке,
беспрерывный топот, смотрел на людской поток, который лился к Маасу, к
страшной неизвестности завтрашнего дня. А по прозрачным мещанским занавескам
на окне равномерно проплывала тень императора; этот больной человек ходил
езад и вперед, во власти бессонницы, томимый потребностью двигаться вопреки
болям, оглушенный топотом коней и шагом солдат, которых он посылал на
смерть. Прошло только несколько часов, и было решено идти на гибель. В самом
деле, о чем могли говорить император и маршал? Ведь оба знали заранее, какое
их ждет несчастье, были уверены уже накануне в поражении, предвидя, что
армия очутится в ужасных условиях, и не имели возможности утром переменить
решение, когда опасность росла с каждым часом. План генерала де Паликао,
молниеносный поход на Монмеди, слишком смелый уже 23-го, быть может, еще
возможный 25-го, с крепкими солдатами и одаренным полководцем, стал теперь,
27-го, поистине безумным замыслом благодаря вечным колебаниям командующих и
все возрастающему разложению войск. Если император и маршал это знали, зачем
же они уступили неумолимым голосам людей, которые гнали их вперед? Маршал